Весной тридцать второго Смок и Стэк снова оказались в том самом месте, где родились — в тихом городке среди вод Миссисипи. Они уезжали отсюда давно, почти мальчишками. Прошли окопы Великой войны, а потом — шумные и опасные годы в Чикаго, где жизнь строилась по своим, жестоким законам. Теперь братья вернулись, уже не теми наивными парнями, а людьми, знающими цену и силе, и деньгам.
Они выкупили участок земли с несколькими старыми сараями. Продавцом был местный, известный своими грубыми взглядами и неприязнью. Сделка прошла быстро, без лишних слов. Цель у близнецов была простая, но дерзкая для тех мест — открыть бар, где могли бы собираться чернокожие рабочие с окрестных полей. Место, где можно было бы послушать музыку, выпить, забыть на час о тяжелом труде.
На открытие пригласили сына местного проповедника. Много лет назад Смок и Стэк, тогда еще почти подростки, подарили ему старую гитару. Теперь тот мальчик вырос в худощавого, серьезного мужчину с грустными глазами. Когда он взял в руки инструмент и заиграл, все разговоры в баре стихли. Из-под его пальцев лился чистый, пронзительный блюз — история о тоске, дорогах и потерях, спетая без единого слова.
Музыка выплеснулась за стены постройки, в теплую южную ночь. Она долетела до темной опушки леса, где стоял, прислонившись к кипарису, одинокий путник. Он был здесь чужаком, ирландские черты лица выдавали в нем пришельца с далеких берегов. Он слушал, не двигаясь, а в его холодных, старых глазах вспыхнул внезапный, живой интерес. Такой звук он не слышал уже очень, очень долго.
